«Лучше меньше, но в космосе» Как Россия будет конкурировать в гонке гуманоидов Российская гуманоидная робототехника ищет свою нишу в условиях глобальной технологической конкуренции и санкционных ограничений. В отличие от стратегий массовизации Tesla и китайских производителей, отечественные разработчики делают ставку на доведение решений «до промышленной надежности» для специализированных секторов — от космоса до МЧС. Выйти из полноэкранного режима Фото: РИА Новости Фото: РИА Новости О том, может ли Россия конвертировать наследие советской кибернетической школы в лидерство на узких рынках, какие компоненты уже удалось импортозаместить и почему отрасль нуждается в системной господдержке, в интервью «Ъ-Науке» рассказал исполнительный директор АО «Корпорация роботов», соавтор первого в России гуманоида FEDOR Евгений Дудоров. — Считается ли стратегия «лучше меньше, да лучше» с фокусом на глубину проработки, а не на количество моделей оптимальной для России в гонке гуманоидов? В каких именно нишах, на ваш взгляд, российские роботы имеют все шансы стать не просто участниками, а мировыми лидерами? — В российских условиях подобная стратегия абсолютно оправданна. Мы не должны соревноваться с Китаем и США по количеству компаний или прототипов — важно создавать решения, доведенные до промышленной надежности и готовые к эксплуатации. Россия сильна не широтой витрин, а глубиной инженерной проработки и системностью. Это касается и человекоподобных роботов: качественная интеграция механики, электроники, софта и систем управления требует концентрации усилий, а не масштабного клонирования моделей. Что касается «ниш», я бы сказал, что само это понятие не совсем применимо к гуманоидной робототехнике. Антропоморфный робот, по сути, универсален. Один и тот же робот, пройдя переобучение или обновление ПО, может менять профессию: сегодня он ассистирует в офисе, завтра работает на складе или производстве. Однако каждая среда предъявляет свои требования: в медицине нужны стерильные и легко обеззараживающиеся поверхности, в быту — легкость и безопасность, в промышленности — повышенная прочность, в космосе — стойкость к радиации и вакууму. Поэтому говорить стоит не о «нишах», а о крупных отраслях, где у России уже есть сильная инфраструктура и компетенции: это космос, системы МЧС, энергетика и тяжелые производства. Там человекоподобные роботы не просто уместны — они закрывают реальные технологические потребности. Именно в этих направлениях Россия способна выйти не на догоняющую, а на лидирующую позицию, предлагая не шоу-прототипы, а устойчивые инженерные решения, способные работать в реальных условиях. — Если американские роботы (как Tesla Optimus) ориентированы на массовый рынок, а китайские — на доступность и количество, в чем заключается уникальное технологическое или концептуальное отличие российской школы разработки человекоподобных роботов? — Сегодня мы находимся на том этапе, когда говорить о «концептуальных отличиях» нашей школы разработки пока рано. Россия в целом только возвращается к системной роботизации после прорывных 2014–2016 годов, когда наши технологии опередили время, а институтов и спроса под них еще не было. Но у нас есть то, чего нет у многих,— понимания, как выстраивать технологический суверенитет с нуля. Мы вынуждены развивать собственные компоненты: приводы, контроллеры, сенсорику, потому что санкционные ограничения фактически обнулили доступ к зарубежным комплектующим. Это и стало главным направлением: не копировать существующие решения, а собирать свою инженерную базу. Поэтому сегодня говорить о каком-то едином технологическом «российском стиле» в человекоподобной робототехнике еще преждевременно, но сама динамика, способность выживать и регенерироваться — это уже огромный задел для того, чтобы в будущем создавать уникальных независимых роботов. — Советский Союз имел сильнейшую школу кибернетики и робототехники. Какие именно наработки, идеи или даже ноу-хау из того времени используются в современных российских проектах, таких как FEDOR или новых разработках «Андроидной техники»? — FEDOR — это проект, реализованный совместно с Фондом перспективных исследований в интересах МЧС. В нем закладывалась логика комбинированного управления, когда робот может передвигаться автономно, а управление его манипуляторами осуществляется в копирующем режиме. По сути, это развитие тех идей, которые закладывались еще в 1960–1980-х: дистанционно управляемые манипуляторы, телемеханика, системы замещения человека в опасной среде. В этом смысле Россия действительно остается первой страной, которая отправила в космос и человека, и человекоподобного робота. Это символ преемственности инженерной культуры, а не просто совпадение. Многие специалисты, стоявшие у истоков советской робототехники, до сих пор работают в отрасли и передают опыт молодым инженерам. Конечно, 1990-е годы нанесли серьезный удар: мы потеряли до 80% промышленной базы и цепочек кооперации, и многое приходится создавать заново. Но высокий уровень научной и инженерной культуры, заложенный тогда, позволяет наверстывать быстро. Именно поэтому современные проекты — от FEDOR до «Теледроида» — опираются не на пустое место, а на фундамент, проверенный десятилетиями. — Один из ключевых вызовов — зависимость от импортных комплектующих и редкоземельных материалов. Какие критические компоненты (например, двигатели, сенсоры, чипы) уже удалось локализовать или создать с нуля в России? Над какими компонентами работа идет прямо сейчас? — Работаем над всей цепочкой компонентов, и уже есть практические результаты. Локализованы серийные высокоточные приводы, появились отечественные тензодатчики с приемлемой точностью, промышленные контроллеры на российской элементной базе, пригодные для управления многозвеньевыми системами. Эти узлы уже проходят испытания на промышленных роботах и на антропоморфных платформах. Главные «узкие места» сейчас — энергоемкие аккумуляторы, редкоземельные магниты, ряд типов сенсорики (высокоточный лидар и часть специализированных камер), а также силовая электроника. Работа идет над компактными приводами, гибридными визуально-тактильными сенсорами (чтобы уменьшить зависимость от лидаров), вычислителями и интеграцией нейроускорителей для обработки данных в реальном времени под задачи роботов. Говоря сухими цифрами, если в 2022 году доля импорта в робототехнических компонентах превышала 70%, то в 2027-м планка должна опуститься ниже 40%. Дальше нужны не столько новые идеи, сколько масштабирование: перевод опытных образцов в серийное производство, сертификация и системная отладка в полевых условиях. Только так появится устойчивая платформа для суверенных гуманоидов. — Мозг робота — это его ИИ. На каких отечественных платформах и фреймворках (например, от «Яндекса», «Сбера») обучаются российские гуманоиды? Есть ли у нас уникальные алгоритмы, например для движения в сложных условиях (космос, Арктика, зоны ЧС), которые превосходят зарубежные аналоги? — Мозг гуманоида — это ИИ, и в основе обучения лежат глобальные открытые фреймворки вроде ROS, PyTorch или TensorFlow, поскольку фундаментальные подходы к машинному обучению и управлению движением в отрасли унифицированы. Различий не так много — будь то мозг робота Tesla или китайского Unitree. Все опираются на схожие принципы нейросетей и симуляций. Мы тесно сотрудничаем и с «Яндексом», и со «Сбером»; из отечественных IT-лидеров они активнее всех интересуются гуманоидными технологиями, инвестируют в них через фонды и инициативы, разрабатывают специализированные библиотеки, датасеты и ПО, частично выкладывая в опенсорс для адаптации под робототехнику. Однако их вовлеченность в эту сферу пока относительно свежая, поэтому говорить об обучении внешних гуманоидов на их фреймворках еще рано. Существуют ли уникальные алгоритмы, которые уже превосходят зарубежные? Говорить об этом пока преждевременно: по общему уровню ИИ мы отстаем на два-три года от лидеров вроде США и Китая из-за позднего старта и ограничений на hardware. Но потенциал огромный именно в сложных условиях: космос, зоны ЧС, места с повышенным радиационным фоном. Там наши наработки по автономной навигации, устойчивости к радиации, экстремальным температурам и энергоэффективности дадут преимущество. — Не могли бы вы привести два-три конкретных примера российских гуманоидных роботов (помимо FEDOR), которые находятся на стадии advanced-разработки или готовятся к испытаниям? В чем их основная задача и что принципиально нового они несут? — На стадии продвинутой разработки или подготовки к испытаниям — «Теледроид» от НПО «Андроидная техника» для исследований и экспериментов в космосе, Ardi от Promobot для образования, консультаций и развлечений. Параллельно антропоморфные решения делают в МФТИ, МИРЭА и Сколтехе: там пытаются соединить механику с когнитивными моделями, чтобы робот не только повторял движения, но и понимал контекст взаимодействия с человеком. Логично ожидать и появления решений от крупных технологических компаний: у «Сбера» и «Яндекса» уже есть и ИИ-стек, и опыт в робототехнике, так что их выход в эту нишу остается вопросом времени. Кроме того, 28 октября прошла встреча АНО «Федеральный центр беспилотных авиационных систем» и Консорциума робототехники, на которой были обозначены ключевые ориентиры развития антропоморфной робототехники в России. Главным из них стало создание открытой платформы человекоподобного робота на отечественной компонентной базе. Для нас это стратегический шаг, чтобы унифицировать решения и ускорить появление первых серийных образцов. — Какую роль в разработках играют фундаментальные исследования, которые ведутся в вузах (МИРЭА, МФТИ, ИТМО и др.) и академических институтах? Можно ли сказать, что у России есть преимущество в виде сильной фундаментальной науки, и как его конвертировать в практические результаты? — Фундаментальные исследования в МИРЭА, МФТИ, ИТМО, Бауманке и других вузах играют важную роль в гуманоидной робототехнике: развивают алгоритмы управления, ИИ, новые материалы и сенсорику. Россия сохраняет преимущество в сильной научной школе с глубоким математическим аппаратом и преемственностью от советских времен. Конвертировать это в практику удается через кооперацию — совместные лаборатории, где вузы создают и тестируют идеи на прототипах, а мы получаем свежие разработки. Консорциум робототехники приоритизирует исследования, ученые и студенты интегрируются в реальные проекты, ускоряя трансфер от теории к опытному производству. Тренд положительный, но нужны дополнительные механизмы, необходим отдельный федеральный проект или преобразование национального проекта «Беспилотные авиационные системы» с расширением полномочий и поддержкой сервисных роботов, включая антропоморфную робототехнику. — Где и как сегодня готовят специалистов именно по человекоподобной робототехнике в России? Существуют ли специальные образовательные программы и насколько они координируются с компаниями-разработчиками? — Специальных программ по человекоподобной робототехнике в России, как и в большинстве стран мира, нет. Это нишевое направление, встроенное в общие курсы по мехатронике и машинному обучению. Те же вузы, которые упоминались ранее, готовят специалистов через кафедры робототехники и мехатроники, где изучают релевантные дисциплины по механике, электронике, сенсорике, алгоритмам движения и ИИ. Координация с индустрией постепенно усиливается. Консорциум робототехники развивает непрерывную образовательную траекторию — от школьных кружков и олимпиад до программ переподготовки, стажировок и совместных лабораторий. Это помогает студентам вовлекаться в реальные проекты и быстрее переходить от теории к практике. Пока мы неплохо наверстываем, но нужно больше: программы отстают от темпов отрасли, и полная синхронизация еще впереди. И в целом нам есть на что опереться: в Китае, например, развитие робототехники стало приоритетом после запуска программы «Сделано в Китае 2025» и образовательной инициативы Robot+Education. А в 2023 году правительство страны утвердило «Руководящие заключения по инновациям и развитию антропоморфных роботов». Благодаря такой системной поддержке на пекинской выставке World Robotics Conference уже в 2025 году было представлено около 2 тыс. человекоподобных роботов более чем 200 типов. России важно двигаться в том же направлении — выстраивать долгосрочную образовательную экосистему и готовить кадры с прицелом на будущие отраслевые стандарты. — Какие сферы станут «точками входа» для российских гуманоидов? Где мы увидим их первыми: в космосе (как FEDOR), в оборонной промышленности, в тяжелом машиностроении или, может быть, в соцсфере? Почему? — Первыми гуманоиды появятся там, где цена оправдана реальной нуждой: в космосе, на ядерных объектах и, возможно, в тяжелой промышленности. Пока у нас нет конвейеров для массового выпуска, будем внедрять их в сценариях, где они сразу закроют пробелы — например, инспекции в вакууме или под радиацией, где человеку нельзя находиться. В быту или соцсфере — мы тоже скоро увидим антропоморфных роботов. По крайней мере, в этом есть большой интерес со стороны руководства крупных городов. Экономика мегаполисов типа Москвы и Санкт-Петербурга в перспективе может сильно выиграть от внедрения роботов в больницах, гостиницах, ЖКХ. Не зря туда лезут автоконцерны вроде Tesla, Honda, Toyota, XPeng или Chery. Их машины теряют рынок: технологии подешевели, китайцы давят качеством по низкой цене, спрос в Европе и США стагнирует, все переходят на аренду. Остаются заводы и дилеры — идеал для роботов. Домашних и сервисных ассистентов можно штамповать на тех же линиях, продавать через салоны, чинить в сервисах. По сути, это новая категория бытовой электроники «из автомобильного цеха» — устройство, которое, как и автомобиль когда-то, может появиться у каждой семьи. К сожалению, у нас таких автогигантов нет, так что пока держим курс на более узкие и специальные сферы применения. — Если отбросить общие слова, какой единственный, самый главный технологический или административный барьер сегодня мешает российской отрасли сделать качественный скачок? — Главный барьер сегодня — отсутствие закрепленного на государственном уровне понимания, что робототехника — это отдельный высокотехнологичный сектор, который нужно развивать системно, а не точечно. В ряде стран это уже документально оформлено в виде национальных программ и долгих линий финансирования: там заранее прописаны приоритеты, поддержка исследований, образование и выход в промышленность, поэтому путь от лаборатории до серийного образца у них короче и понятнее. У нас многие команды пока двигаются во многом на инициативе самих компаний и энтузиазме их разработчиков. Они вкладывают свои средства и «тащат» тему, потому что видят в ней будущее. Появляются и частные механизмы: крупные технологические игроки запускают внутренние фонды для поддержки проектов сотрудников, и одно из первых направлений там как раз человекоподобные роботы, то есть запрос на такие разработки есть и внутри индустрии. Но чтобы это сложилось в отрасль, нужна государственная рамка: понятные приоритеты, стабильное финансирование и координация науки, образования и бизнеса. Без этого рост, конечно, останется, но будет медленнее, чем позволяет технология. Мария Грибова Source: https://www.kommersant.ru/doc/8192936